Человек должен жить. Спокойно, честно. Или с другом жизни. Иметь, конечно, маленьких.

Отдаешь все, себя. Себя — не щадишь, и не заботишься уже так о себе, а о другом — заботишься, которого любишь, и которому хочешь все отдать.

Счастье — это востребованность человека в старости. А она бывает тогда, когда ты не для себя живешь.

Мама уходила на работу и старшему давала деньги. И говорила: Юра, вот деньги, ты, значит, купи рыбий жир и детям по ложке дай рыбьего жира. Это еще до войны было. А Юра эти деньги, конечно, тратил, какие-то вкусности, мороженное покупал. Нас угощал. А эти бутылочки, они были такого коричневого цвета … И у нас был старинный буфет. На кухне стоял. И Юра эти бутылочки все складывал за буфет. Отодвинуть его было невозможно. Ни мама, ни папа не отодвигали его, и эти бутылочки оказались за этим буфетом. Когда наступили уже совсем голодные дни, вспомнил наш Юра, что там, вот эти бутылочки с рыбьем жиром и когда мы достали их, выставили на полу, они были все в пыли, даже ничего не видно было – так моя мама встала на колени и говорила: Господи, какого я ребенка родила!

У нас своя была мелодия жизни. Мы очень любили медленные ритмы — танго, фокстрот, вальс-бастон. Сейчас прорыв, совершенно другая мелодия: рок, рок, рок, буги-вуги… Надо делать добрые дела! Понимаешь? Смерти-то нет. А суд Божий — есть!

В Бога? Конечно. Я же христианин. Но только я верю-то своеобразно — я, конечно, понимаю, что никакого Рая нет, никакого Бога нет на самом деле. Но что был такой Христос — я в этом уверен — проповедник такой преследуемый и преданный своими же евреями на растерзания. Это было. В это я верю. А так как это учение высоконравственное — то я его поддерживаю, и даже везде пишу — убежденный коммунист, запятая, христианин.

Бегали мы детворой по деревне — в армию провожали. Идут ребята — уже здоровые ребята — идут впереди, а мы идем вот так, под ручку — сзади. Сначала постарше, а потом мы. Они поют частушки, и мы поем. И когда уходили в армию — в каждый дом заходили, прощались. Вот это я помню хорошо.

У меня был мастер по вооружению — армянин. Он очень смешно говорил по-русски, и когда его посылали посмотреть, что за кино идет в полковом клубе, то он приходил и говорил: — сегодня варвара хакавека. Мы потом проверяли, и это были «Варвары 20 века». А «Леди Гамильтон» он называл — летний комбинезон. Так вот, этот мастер, однажды, когда звено наших самолетов ушло на задание, подходит ко мне и говорит: — я забыл вставить пиропатрон. Поясняю — бомбы подвешивались под плоскостью на замках, а для того, чтобы замки открылись — вставляли пиропатрон с пороховым зарядом. Он открывал замок — бомбы падали. А если пиропатрон этот не вставить — бомбы не будут сброшены и летчик не сможет посадить машину. Это… это… в лучшем случае, трибунал. Я говорю — так может все-таки, ты вспомнишь? может поставил? — Нет. Прямо такие у него глаза, как у армян — такие яркие и чуть ли не со слезами. Я говорю тогда, — пойдем — надо доложить командиру полка. И вот мы подходим к полковой радиостанции, и вдруг слышим номер его машины. Летчик по радио говорит — отстрелялся, задание выполнил… Так вот этот Мнацакян Бромович, армянин мой, сел и его черные как смоль волосы стали в одно мгновение белыми. Представляете?

Счастье — когда есть возможность уделить человеку Время, подарить Радость, дать почувствовать, что он Любим, и что он не забыт. Сказать, что ты благодарен ему за то, что он Есть. Задать вопрос. Выслушать. Поговорить по душам. Открыть новое в себе. Прийти и подарить его портрет. Возможно, последний. Отдав частичку себя, — много позже обнаружить в себе миллион частичек его. Осмыслить это и пойти дальше. Много судеб. Много историй. Много улыбок и слез. Но одно объединяет этих людей — их любовь к жизни. Мои герои — это люди в возрасте от восмидесяти до ста лет, последние из тех, кто пережил трагические страницы нашей истории, и сумел выстоять в жесточайших условиях Войны и сохранить в себе человечность, жизнерадостность, здравый смысл. Самое сложное для меня — это позвонить незнакомому человеку и убедить его открыть дверь квартиры. Там все замерло. Ковры на стенах пропитаны духом того времени, сохранили голоса. Интерьеры — отпечатки души. Иногда сложной и противоречивой, иногда чистой, как голая стена. И за всем этим — история жизни каждого моего героя. Настенные часы неумолимо отсчитывают оставшееся. Многие уже давно не выходят на улицу, кто- то прикован к постели, кто- то больше не может читать, кто- то хранит память о былом глубоко и предпочитает не открывать эту дверь никому. Много тех, в ком еще горит огонь. Эти люди, по-прежнему, улыбаются, радуются незначительным деталям повседневной жизни, читают стихи наизусть, — и призывают к Доброте. Да. Все они — в режиме ожидания. Неминуемого. Смерти. И все же — их опыт жизни — стойкость, спокойствие, мужество, оптимизм. В течении нескольких лет, я снимаю своих героев, записываю на видео их рассказы, смотрю в глаза… Я потрясена. Их жизнелюбием, умением терпеть боль и лишения, искренним интересом к происходящему сейчас. Их воспоминания о войне, слова о любви и счастье, жизни и смерти, вере и дружбе, мечтах и увлечениях, страхе и чуде, Боге, их пожелания молодым, возможно, необходимы нам всем. Я счастлива, что могу запечатлеть и сохранить воспоминания людей, которые прошли великий путь. Путь собственной жизни. Проект «Голоса Войны» — моя дань их подвигу, их памяти и их послание следующим поколениям. / www.warvoices.net

Вас погубили отдельные квартиры. Ну… иногда кто-то придет. А мы — в коммунальных жили. Мы на велосипеде катались, потом мы всякие фокусы друг другу показывали, загадки… Подруги ко мне приходили. У нас было общение. Общение…

Ответственность — это очень важно. Человек должен отвечать за свои поступки.

Только стоит подумать, что мне надо — появляются люди. Мне все помогают. Все помогают. Вот сапоги украли, мне принесли два человека уже две пары. Мне новых-то не надо. Вы знаете что… живите, делайте добро людям. Это главное. Все вам вернется обратно. Живите честно. Честно живите. Не обманывайте. Раз вы честно что-то не поступили — вернется вам — хуже еще будет. Вы не верите может сейчас, но вы поверьте мне — я прожила жизнь и все мне вернулось обратно.

Сейчас у меня много приятельниц, но они старые люди, хотя все моложе меня, — кому-то восемьдесят, кому-то восемьдесят четыре. Они все моложе меня и по духу они не подходят. Но, все-таки, я их поддерживаю. И когда ко мне обращаются — я им чем-то хочу помочь. Очень много читаю. Очень много. Мне говорят — ты же глаза портишь, а я говорю — а куда теперь эти глаза-то? Пока не испортятся и читаю. Могу читать вот так, и вижу хорошо. Без очков, да.

Для меня любовь — это жизнь.

Главное, чтобы родные cвоих стариков не сдавали в эти вот дома престарелых. Вот не надо. Много очень случаев — отдают и потом их не навещают. Не надо, чтобы они заброшены были. Пусть они дома живут, как-нибудь там справляются, и пусть умирают своей смертью. Для них это спокойнее будет. Я вот так считаю. Ну и войны, чтобы не было. Молодым жизнь творить надо.

Я люблю задавать вопрос: а вот что значит человек создан по образу и подобию Божьему? И если посмотреть, то что же это подобие Божье творит на белом свете? Много чего творит. Какое же это подобие? У меня конечно, много вопросов. Зачем, например? Смысл нашей жизни я не очень понимаю. Зачем мы живем? Зачем? Я считаю, что в жизни нет случайностей. Говорят, там что-то случайно. Нет. Все закономерно. Вот хоть в чем-то возьмешь какие-то случаи своей жизни и начинаешь анализировать, и понимаешь, что нет это не просто так. Я могу чудеса творить, но они у меня не получаются. Могла бы вернее, но они у меня не удаются, не получаются.

Июнь месяц. Окна открыты. И вдруг я слышу — ууу уууу у — гудят самолеты. Я посмотрела… не наши самолеты. Не советские, а какие-то знаете, как коляски. Сзади еще ручки. Я посмотрела, мне так жутко стало, что я взяла ребенка и встала, знаете — вот она эта дверь… и под косяк. Думаю, если будут бомбить.. вот эти уу ууу у — три самолета, так хоть вот эта дверь вот, не даст мне… не даст потолку свалиться на голову с ребенком. Вот это я прекрасно помню. А сейчас , когда все тихо, спокойно — я пишу стихи. По ночам. Сижу и пишу. Вот видите сколько — ( листает толстую тетрадку) — это надо книжку делать. Печататься! Я даже хочу … не знаю… где-то взять машинку. Все отпечатать надо, понимаете? Жалко, что все в тетрадке.

Что такое страх? Знаете, я страха не испытывал. Я был командиром взвода, командиром роты. Так сказать, это были фигуры убойные. Ты идешь впереди, и ты не имеешь права увильнуть в сторону. Идешь всегда первым. Летит снаряд или мина, и ты чуешь — если летит со свистом — то она улетит далеко, и тебя не тронет, а если летит и шипит, то знай, что где-то упадет рядом. Я вот так был первый раз ранен.

— Что такое любовь, Марфа Леоновна? — Любовь?? Это я еще не знаю. Я еще молодая.

Счастье — это когда ты всех любишь, и тебе кажется, что все остальные любят тебя. Это — счастье. Когда видишь к себе доброе отношение — настоящее. Когда ты делаешь людям добро, помогаешь в чем- то и чувствуешь отклик от них — это дорогого стоит.

Когда рушился мир, мы были раненые и голодные, но над всем этим царила красота и искусство. Вы знаете, забывается голод и все забывается, потому что красота не имеет отношения ни к войнам, ни к революциям. Она всегда царит над всем. И вот удивительная вещь – до сегодняшнего дня стоят эти картины. Ну вот сейчас очень многие художники, которые прошли войну, пишут об этом и пишут, как было красиво на войне. Эти разрушенные дома, эти трубы… и Петербург был весь заледенелый, все было белое и синий горизонт, и за него падало это кроваво-малиновое солнце на закате. Я помню… оно меня так мучало, мне все время хотелось нарисовать это малиновое солнце. И вот так в блокаду мы лежали… уже нас в постели положили. В декабре месяце. Одетыми, под бабушкиной периной. Валетом. Брат в одну сторону, я в другую. И так мы лежали, не поднимаясь до весны. Ни разу нас не мыли. Ну и нам эти крошечки хлеба давали, лепешки из дуранды, студень из столярного клея… он был такой вкусный, что даже сейчас мне настоящий студень не кажется таким вкусным, как тогда. И была такая красота… Такие тени, такая темнота… А еще по радио между четырьмя и пятью часами была литературная передача. Мы ее всегда так ждали… Еще я помню мама приносила и переписывала стихи Ольги Берггольц. На бумажке мы их читали. И потом по радио слушали ее голос. Радио было единственным, что связывало нас с чем-то человеческим.

Есть вещи, которые человек должен знать обязательно. И в плане не только познания мира, но и взаимоотношения между людьми, и собственного поведения. А если каждый — как хочу, так и верчу… ну какие — то общие -то должны быть правила? Устои? Авторитеты? Не… не… не из-за денег. Этому поколению, которое сейчас после окончания институтов вступает в жизнь — им сейчас очень трудно. Нам, может быть, было бедно, а им трудно. Во многих отношениях. Вот это расслоение общества, стремление к обогащению, причем какое-то глобальное и непомерное. Молодому поколению я бы пожелала терпения, ума и внимания друг к другу.

Когда я оказывалась ночью дома, то мы, в основном, были на чердаках. Бесконечные эти зажигалки летели и надо было спасать дома. Спать не удавалось. Постоянное напряжение… И люди, конечно, быстро выходили из строя. Во время войны мне было 20 лет. Скоро мне будет 95. Я сама убираю, сама готовлю, сама себя обслуживаю. И если мне предлагают помощь, я говорю: сама справлюсь. Я никогда не жалуюсь. По-доброму ко всем людям отношусь. Сколько я живу, сколько людей у меня перебывало, скольким людям я помогла — это не пересчитать. Мы жили и никогда ни на кого не надеялись. Сейчас ведь как — родители до пенсии детей своих кормят. Трудись, и будет все в порядке!

Я верю во что-то такое очень святое. Если, если не верить в Бога, то как-то тогда совсем никакой веры нет. И думаю, это вера необязательно должна быть показной какой-то там, она вот какой-то должна быть духовной. Что-то есть такое, что нам недосягаемо еще. И надо верить.

Люблю стихи. Люблю учить их наизусть. И когда ночью не спится, то стихи Симонова вспоминаются, стихи Есенина вспоминаются, стихи Роберта Рождественского вспоминаются. И так смотришь – одно стихотворение, другое, третье. И опять заснул. Так что очень удобно. Не надо мучиться, не надо страдать от того, что не спится.

Когда объявили об окончании войны, мой отец напился. Валялся пьяный. Это он рассказывал. Я не могу этому поверить, что он выпил литр водки. Он совершенно не пьющий был. Ну на Пасху кагор мог стопочку выпить.

Жили мы напротив Почтамта. Где сейчас касса музея связи — кассирша сидит. Там была комната моей бабушки. И я сейчас туда хожу с букетиком цветов, и ставлю там у этих тетенек цветы. Немцы, конечно же, очень хотели разбомбить Почтамт и телеграф. Вы можете себе представить сколько было налетов? На Почтамте, на перекрытии — три бомбы висело в разное время. И аэростатами их снимали. Ни одна не взорвалась. Вот какой наш город. Какое счастье… привалило. Помню встречу с папой, перед тем как он ушел воевать. Мы только вернулись с мамой. Трамвай остановился на бульваре профсоюзов, идем и из ворот выходит папа. Народу у Почтамта… все идут- кто телеграммы шлет, кто посылки, кто чего- уже народу много. И вот папа выходит, ну морской, ботинки блестят.. а мы такие ободранные и грязные… и я на всю улицу — вот хорошо помню — кричу — папка! И как в кино- весь народ останавливается, как вкопанный . А папа в этой форме все — уже пошел воевать. Мы виделись минутку.

Где можно — мы работали. В Коневе (Вологодская область), например, лесопильный завод большой. И там, на территории лесопильного завода, были рельсы — люди рельсы постелили, и по этим рельсам ходили вагоны пустые, которые загружали — мы — дети. И получали мы карточку на 400 грамм хлеба. Так и выжили. 400 грамм хлеба нам платили-детям. Мамочка моя, все променяла, что с собой было взято. Вот туфли, например, модельные — стоили три литра молока.

Петербург, в основном, я запомнил ночной. Я дежурил на крыше, привязавшись к трубе. Лунная ночь, черный город со стенами домов, освещенных луной. И как раз, в этот момент, на моих глазах был сбит немецкий бомбардировщик — прямо над Литейным. Это был первый таран в той войне. Сбил его летчик Севастьянов. Он отрубил крыло немецкому самолету. А самолет был освещен прожекторами, и они рухнули в Таврический сад. К счастью. Так что впечатление от города — черно — белый… черно — белая графика…

Во время войны люди вынуждены были эвакуироваться. Уходить. Знаете какие они вещи брали с собой? Детей и фотографии. Больше им нечего было взять. Запасные штаны бы ребенку… нет — фотографии! Вот этот багаж, понимаете? Опора. Им нужна была опора.

Счастье в общении с добрыми и интересными людьми. Это несомненно, счастье. Я буду делать людям только добро. Вот. И если я смогу, я всегда помогу. Вот этот принцип остался до сих пор у меня.

Cтрах? У меня не было страха. Я не знаю. Не было. Война… я была на окопах, бежали от немцев… я никогда не боялась ничего… То есть, не то, что я какой-то герой, но просто не знаю я, не знаю страха. Счастье — это когда живешь соответственно своим желаниям. Я люблю жизнь! И я счастлива почти всегда была. Я не страдаю, я всегда при деле, я не сижу ни минуты без дела. Либо я читаю, либо шью или вяжу, или что-то по телефону говорю. Мне не скучно совершенно. И я мечтаю, как бы иметь очень интересную книгу, или несколько книг. Я мечтаю. Я очень люблю читать. Потому что, когда читаю, я живу там, я прямо вживаюсь в этот образ. Вот сейчас я читаю — это ерунда, конечно, но я там сейчас живу.

Я счастлива, когда я могу человеку чем-то помочь.

Вот мы получали медали совсем недавно и выходили из школы, ну и ребята, конечно стоят, поздравляют с праздником, а у меня как-то вырвалось.. и я всем им, пока шла, всем им желала счастья и мира. Просто потому, что я шла. А так, конечно, надо чтобы молодежь любила родину. Родина одна и не заменишь ничем. Ни деньгами, ни богатством, ничем абсолютно. Я считаю, если человек живет честно, он не делает ничего плохого, если он делает добро, так чего еще нужно?

Мы очень ценили дружбу и очень — друг друга, вот кто остался жив, друг друга поддерживали. Очень. Друг тебя не предаст. Он, тебе, последним кусочком поделится. И в горести, и в беде не оставит. Никогда.

Во время блокады Ленинграда я упала в Неву. Мы же ходили за водой. Я упала в прорубь. Меня вытащили люди. Из проруби. И я сейчас прохожу мимо и я знаю, где эта прорубь. Я была в бабушкиной шубе и с санками. Я была вся обледенелая и вокруг меня люди крестились. Мне было 16 лет.

Я не проповедник, совершенно. Но, еженедельно, если могу, в Казанском соборе бываю. И то, что есть какой-то высший разум, есть Бог — я не сомневаюсь. Чем больше изучаешь природу, ту гармонию, ту взаимосвязь, которая существует во всем, сомневаться, что есть вот это высшее начало — это невозможно. Чудо — это то, что мы не можем объяснить. Почему и как. Есть ангел- хранитель. Внутренне благодарю судьбу, Бога, что вот так, и молю не потерять разум, не ослепнуть и не стать в тягость себе и другим. Важно, все-таки читать, думать и быть добрее. Уметь прощать и добиваться не кулаками и грызней справедливости, а разумом, добротой , взаимопониманием. И, конечно, любить свою Родину. Любить свою Родину. Потому что она одна, и чем ей труднее, тем больше ей надо помогать.

Вы знаете что? Я любила много. Любила родителей, любила своего мужа, сына. Страх? Я очень маленькая была, когда начилась война. Конечно, было страшно, и настолько, что я не реагировала даже на это, потому что я умирала. Мне даже кровь вливали отца, чтобы оживить. Не знаю. Страх за близких всегда был.

Каждый человек на земле совершает подвиг. Подвиг самого бытия. Не замечая этого — в труде, или в мытье пола, или в стирке белья. И в тоже время, он проходит путь мучительный, потому что быть здесь — это серьезное дело. Я радуюсь сейчас тому, что я в этом мире, смотрю сквозь стекло, правда, — я уже давно не ходил на улицу… смотрю на то, как наливаются почечки, на то, как они стреляют, разворачиваются листьями, как они образуют крону, и как они ласкаются ветром. Это мне дает радость бытия. Я чувствую это, и если я это чувствую, мне хочется передать это тем, кто читает мои книги. Мое кредо такое — любовь. Я люблю жизнь. Это прекрасно. Я считаю лучшее, что есть в человеке — это умение принести себя в жертву другому.